Дмитрий Михайлов провёл в белорусской тюрьме три с половиной года.
На самом деле он не совершал преступлений, а за решёткой оказался по политическому делу, но эта несправедливость его не озлобила, а закалила и научила более позитивно смотреть на мир.
В 2022 году Михайлова приговорили к четырём годам колонии общего режима за «призывы к действиям против национальной безопасности», «разжигание вражды», «оскорбление Лукашенко» и «оскорбление представителя власти». Такое решение суд в Беларуси принял на основании высказываний Дмитрия в социальных сетях.
Освободили его, а также ещё 13 политических заключённых, в том числе Сергея Тихановского, 21 июня этого года, после визита спецпосланника США Кита Келлога в Минск.
Почитайте рассуждения этого человека – его жизненная философия может вас вдохновить.
«Я справился с той задачей, которую поставил себе в тюрьме»
Я думал, что после тюрьмы будет сложнее. Да, есть определённые физические моменты — когда стресс отпускает, те же спортивные травмы, которые накопил за жизнь, дают о себе знать. И где-то уже после обеда, ближе к вечеру, мозг утомляется от ощущений, запахов, звуков, вкусов, слов вокруг.
Утомляясь, он начинает чуть-чуть раздражаться, начинают приходить эмоции. То есть, если обычно человек вечером угасает, то я часам к 8–9 вечера становлюсь возбужденный, и поэтому приходится выпить мятный чаёк с каким-нибудь мёдом, чтобы заснуть.
Как я вписываюсь обратно в жизнь? Меня очень вдохновляет то, что родные, мои близкие друзья, да и, скажем так, просто хорошие знакомые, в основном, практически все говорят: «Дима, ты точно не поменялся в худшую сторону; в тебе нет в глазах тюрьмы, ты не злой, ты не сломленный».
И пусть можно подумать, что это тешит как-то моё эго, но на самом деле это даёт мне подтверждение, что я действительно справился с той задачей, которую я поставил себе в тюрьме, когда понял, что ближайшие 3, 5, 7 лет я не попаду домой. И все эти годы — каждый день, каждую минуту — шёл к ней.
Началось это всё с того, что я поставил себе цель сохранить здоровье — физическое, умственное, психическое и душевное. Вот четыре этих компонента. И стал придумывать себе какие-то защиты, занятия, чтобы каждую из этих составляющих сохранить и чтобы вернуться к своим детям, к родным, к жизни полным сил, а не сломленным, постаревшим и угасшим.
Потом добавилась внутренняя цель. На зоне это называется «жить волей», то есть не погружаться в понятия, не погружаться в эту жизнь, которую ведёт большинство осужденных.
Я хотел и стремился жить волей, и во все самые сложные моменты я переключал своё сознание на мысли о чём-то хорошем из моего прошлого — о каких-то ситуациях, связанных с моей дочкой, сыном, женой, с моей родиной, с моим детством.
Очень помогла мне в этом плане в начале моего заключения книжечка известного психолога и деятеля Виктора Франкла «Скажи жизни «Да»». Это небольшая, довольно простая, но очень мощная книжка. Она очень помогла мне сдвинуть своё сознание в сторону того, чтобы думать о хорошем и не погружаться в пучину негатива, ненависти, обиды на кого-то. То есть не вставать в позицию жертвы, не искать виновных в произошедшем со мной.
На самом деле, тюрьма у меня убрала страхи; как сказала потрясающий психолог Лууле Вилма, мы живём постоянно под воздействием разных страхов, общественных, заложенных нами родителями, и поэтому мы ведём не свою жизнь.
От чего я точно избавился в тюрьме — это от страха показаться глупым, слабым, нестатусным, небогатым, не крутым, ранимым или ещё каким-то.
Я хочу каждую секунду моей жизни быть таким, какой есть, и получать удовольствие от жизни, наслаждение. Потому что жизнь прекрасна.
Я думаю, что я сейчас в лучшем состоянии — психологическом, умственном, физическом и душевном, чем 29 марта 2022 года, когда меня арестовали. Поэтому я вписываюсь постепенно, стараюсь делать это гармонично.
В СИЗО я вспомнил витрувианского человека Да Винчи и как бы разделил своё тело. Я представил себя снизу вверх и поставил задачу — избежать тех проблем, которые смогу избежать.
Снизу вверх: варикоз, геморрой, простатит, гастрит, панкреатит, туберкулез, выпадение зубов и потеря зрения. И всё мне удалось, кроме зрения, потому что в СИЗО я очень много читал в темноте. Я вижу хорошо вдали, но испытываю дискомфорт утром, когда первые полчаса вижу плохо в телефоне — там маленькие буквы. Но это же знак: не бери ты телефон, ты жил без него три с половиной года. Зачем его брать сразу, как только проснулся?
Пару месяцев в камере следственного изолятора, где находился Дмитрий, был мобильный телефон. Позже сотрудников за это наказали, а камеру расформировали, но осталось вот такое фото на память.
Там же, в СИЗО, у меня был круговой комплекс упражнений. Я вставал на скамейку, делал подъёмы на носки, чтобы закачать кровь в икры. Я делал приседания, планку, отжимания, так называемый «стульчик», когда садишься к стенке, имитируя сидение на стуле. Делал пресс: просто ложился на шконку — ну, по-другому её не назовёшь, — поднимал ноги, делал скручивания. Потом было хорошее упражнение: ложишься, берёшься за верхнюю шконку и подтягиваешься. Это помогало не атрофироваться.
Про психиатрическую экспертизу
Во время следствия меня на 22 дня отправили на экспертизу в психиатрическую больницу. Когда увозили туда, врач на Володарке (так неформально называли СИЗО №1, в котором сидел Дмитрий, потому что он находился на улице Володарского в Минске) сказал начальнику конвоя: «У него травмы плеча, не застегивайте ему наручники сзади, у него там зажимает шею», на что начальник конвоя сказал, что нечего было звездеть на их президента и затянул их сзади по полной программе.
В итоге, когда мы приехали в Новинки (неофициальное название Республиканского центра психического здоровья, где проводятся психиатрические экспертизы), он ещё специально подождал, чтобы меня вытаскивать последним, и я просто потерял сознание. Мне перетянуло там какую-то артерию или что-то.
Позже в какой-то момент тебя раздевают, ты выходишь голый, и стоит, допустим, пять-семь милиционеров, и там три-четыре врача, женщины, и ты в большом помещении перед ними стоишь.
Я уже настроился духом, что меня ничего здесь не унизит и не сломает, но в целом это же унижает человека. И они мне говорят: «Иди подпиши документы, что будешь принимать все прописываемые медикаменты».
В этот момент меня переклинивает, я сжимаю кулаки, поднимаю руки и говорю: «Пусть кто-то хоть только попробует ко мне подойти и дать мне какую-то таблетку, ляжет прямо здесь сразу наглухо». Они стоят, переглядываются, и говорят, мол, да успокойся ты, успокойся, никто тебе ничего не будет давать, это формальности, вообще никто не подойдёт за этот месяц.
В этой больнице нас каждые два или три часа выводили в коридор, чтобы пописать и покурить. То есть, ты живёшь в палате, в которой нет туалета, и ты по времени должен это всё делать, ну или в ведро.
И один парниша во время такого похода услышал, как медсестра говорит про меня, что она бы таких расстреливала.
На следующий день, в шесть вечера, подходит милиционер с этой медсестрой измерять нам температуру, а мерили её они с расстояния 50 сантиметров такими «пистолетами». Я не мог пройти мимо этого шанса и говорю: «Уважаемая, вы знаете, в контексте ваших слов и желаний в мой адрес, я, находясь в таком учреждении, впадаю в очень сильный стресс и дискомфорт от того, что именно вы будете наводить на меня этот пистолет. Может он заряжен? Вы же вчера заявили, что таких, как я, надо расстреливать, а сегодня подходите ко мне с каким-то пистолетом, откуда я знаю, пластиковый он или нет?» На следующий день она была уже очень вежливая.
«Процентов 80 ребят сидит хуже, чем сидел я»
В ИК-3 (исправительная колония №3), в которой я был, для политических заключённых, условия созданы самые, наверное, лояльные в Беларуси.
Надеюсь, ему это не принесет какого-то вреда, то, что я назову его с фамилией, но вот Денис Николаевич Федченко, заместитель начальника по режиму на оперативной работе, абсолютно адекватный человек.
У меня близкий товарищ там, он женился на девушке из другой страны, и Денис Николаевич всё сделал так, чтобы, заключили этот брак. Там кончались сроки паспорта, он сам суетился с этой невестой, постоянно был на телефоне.
У нас не было такого, как в других колониях, что заезжаешь ты в карантин и поехал сразу в ШИЗО. Я попал первый раз в ШИЗО через полгода, и то в целом, потому что сам первые полгода я вёл себя очень вызывающе, реально строил из себя революционера, и опять же, тот же Денис Николаевич очень долго это терпел. Я думаю, что по всей Беларуси процентов 80 ребят сидит хуже, чем сидел я.
C латышами на зоне мы не могли часто общаться, потому что разные отряды. Но когда пересекались, с наслаждением говорили по-латышски. Даже если в своём отряде ребята говорят по-русски, почти без акцента, для нас это было возвращением домой, к родине, поговорить на латышском.
Для меня это почти родной язык, потому что полностью ассоциируется с родиной, с Латгалией, моей Латвией.
Я ко всем окружающим отношусь так, что они были посланы богом, чтобы я прошёл свой урок смирения. Был момент, что человек шёл, меня сдавал, чтобы получить свидание с приёмным ребёнком. Меня посадили в ШИЗО, и когда я вышел оттуда через десять суток, то спросил, нормально ли свидание прошло.
Он отвёл глаза, но я ему сказал, что не жалею, что посидел в ШИЗО ради того, чтобы он встретился с дочкой и побыл с ней двое суток. И это были искренние слова.
Есть ребята в белорусских колониях, у которых здесь родственники о них забыли, не пишут им письма или как-то странно себя ведут.
Им я хочу сказать: прослушайте мои интервью, вот всё, что я рассказал про себя. Вашим родным сложней в десятки раз, потому что меня не забыли, ни моя семья, ни мои друзья. Мне помогали! Помогали максимально, и всё равно было очень тяжело.
Мне всё равно там не хватало писем, не хватало звонков, не хватало связи с родиной, я очень тосковал, очень скучал, в какие-то моменты было одиноко.
Там абсолютно другие люди! Не надо себе придумывать, что мы соседи, у нас бывшее советское прошлое… У них вообще другой менталитет! И я не оцениваю, лучше он или хуже. Он просто другой.
Наши ребята в ИК-3 достойно сидят, но им непросто, и вы, их родные, подумайте, может быть всё-таки стоит как-то из жизненной рутины немного выйти и представить, что да, человек, может, ошибся, может, даже что-то сделал плохое жене или родным, но ему сейчас тяжело, и вы же не знаете, как он, о чём он думает… Может он тоже меняется! Может, он хочет попросить прощения. Ну дайте им шанс!
А что касается тех, кто своих родных любит, ждёт и переживает за них, то что бы вы не делали, этого, поверьте, мало. То есть делайте ещё больше — не жалейте любви, не жалейте писем.
Я сначала на детей обижался, а потом понял это и принял — значит так должно быть. Мол, ай, пап, ну да, напишем тебе письмо, ну сейчас не успели, через неделю напишем. Люди в тюрьме каждый день сидят и ждут. В пять вечера, когда разносят письма каждый день, они смотрят на этого человека и ждут этого письма.
«В какой-то момент я в хоккейной игре “Россия-Латвия” стал болеть за Латвию»
А что касаемо Латвии, я всегда был патриотом, но патриотом своеобразным. Раньше я любил критиковать наших чиновников, не давая взамен никакого конструктива, Кариньша поливал за ковидные какие-то решения.
Но я перестал критиковать, проявлять претензии и кого-то осуждать. И что бы ни происходило в моей жизни, в адрес меня или в адрес происходящего вокруг, лучше вселенная сделать не могла. Я так искренне думаю и искренне так живу.
Поэтому у меня нет претензий к Лукашенко, к КГБ, к тому, кто меня держал в этих наручниках.
Раньше я был очарован Путиным и считал, что это сильный политик. Потом остался единственный аргумент в его пользу – он умеет связно говорить.
Долгое время я повторял идеи, которые мне внушили в детстве и юности: что Рига – русский город, Латвия – это часть Российской империи. Но постепенно у меня появлялись больше друзей, близких, знакомых латышей, я ездил по Латвии, по латышским краям. Я видел, как живут люди в Валмиере, в Цесисе, в Тукумсе, в Вентспилсе.
В какой-то момент я в хоккейной игре «Россия-Латвия» стал болеть за Латвию. Произошёл перелом. Плюс, конечно, когда ты едешь в Россию, а там тебя все равно обзывают каким-то таким-сяким, нациком, непонятно кем. И ты думаешь, блин, ребята, живите вы как хотите.
Моя родина — Латвия, у меня все предки похоронены в Латвии. Я русский, я люблю многие русские традиции, я говорю на русском языке, читаю на русском языке. И сейчас латыши, которые мне помогают, не спрашивают меня о паспорте. Один день мы можем говорить весь день по-латышски, другой день весь день по-русски. Как нам захочется.
Но я вижу, что пока меня не было, за три с половиной года в вопросах интеграции наше общество не только не продвинулось, а ещё и деградировало.
Я не понимаю, почему улицы Пушкина, Гоголя и Тургенева переименовали. Ну ребята, зайдите в гугл, посмотрите, что такое охота на ведьм в 50-е годы в демократических штатах, как вело себя правительство США и люди в США, как они сдвинулись с катушек на коммунизме, и как так называемая красная угроза чуть не разрушила всю их демократию.
Надо как-то объединяться, надо понять латышам здесь, что такие люди, как я, совершенно им не враги. Мы такие же люди, мы можем любить эту землю и защищать её.
Вот у меня есть родственники в Псковской области, но если придут сюда псковские десантники, мне неизбежно придется в них стрелять, потому что я буду защищать свою родину. У меня нет другого выхода, я люблю Латвию и я хочу, чтобы она была свободна.
А русским нужно здесь понять, что за то время, пока вы приводите эти бесконечные аргументы, почему вам не надо учить латышский язык, почему эта земля русская, почему все должны здесь праздновать 9 мая, вы за это время могли уже выучить 10 раз латышский!
Вы могли один раз прочитать историю Латвии, вы один раз могли посмотреть про ужасы революции 1905 года в Латвии, прочитать, как русифицировали Латгалию и Видземе, как в 1940-м году в вагонах для скота вывозили латышей в Сибирь.
Мои дети могут учиться на латышском языке и сохранять русскую свою идентичность без каких-либо проблем, и не надо рассказывать эти сказки, что без русских школ не будет русской идентичности. Её полно в интернете, везде, куча книг на русском языке, говори дома, никто не запрещает!
Но пусть уже дети учат математику на латышском, и в 19 лет они будут владеть свободно двумя языками.
