То, что одному поколению кажется безобидной шуткой, другим уже может восприниматься как унижение или насилие. То, что десятилетиями называли воспитанием или ревностью либо оправдывали словами «так принято», постепенно получает другие названия.
Но кто проводит границу между нормой и насилием? Почему одни культурные сюжеты помогают его оправдывать, а другие – увидеть последствия? Об этом в рамках проекта «Граница молчания: голоса Латгалии против насилия» мы поговорили с культурологом и преподавателем Денисом Хановым.
В разговоре повседневные примеры соседствовали с античной литературой, европейской философией и историей культуры. Всё это взаимосвязано: культура может наделять насилие смыслом – превращать его в подвиг, наказание, воспитание или проявление любви, – а со временем заставлять по-новому взглянуть на то, что прежде казалось допустимым.
Не только насилие, но и жестокость
Разговор о том, как культура формирует представления о допустимом, мы собираемся начать без экскурса в совсем уж глубокую древность. Но Ханов сразу замечает: «Мне кажется, пещерные люди снова вышли на улицы, только теперь у них в руках телефоны и айпады, поэтому, в принципе, о них всё равно придётся говорить».
От этой ироничной реплики разговор переходит к более серьёзному рассуждению о природе человеческого насилия. Ханов обращается к французскому мыслителю Жоржу Батаю, размышлявшему о насилии и жестокости.
«Главной чертой человека Батай считал не столько насилие, сколько жестокость. Животные тоже проявляют насилие, но оно связано с биологической жизнью и законами природы: хищник ловит и убивает добычу. Но он не будет долго мучить её ради самого мучения, лишать еды и воды, пытать электричеством, создавать концлагеря или тюрьмы вроде Гуантанамо. Именно человечество способно на жестокость», – поясняет Ханов.
При этом человеческое насилие существует не только как импульс или физическое действие. Оно обрастает объяснениями и оправданиями: в большой истории – честью, верой, патриотизмом, защитой Родины, интересами государства или принадлежностью к группе. В семье и повседневной жизни – воспитанием, заботой, ревностью или попыткой «навести порядок».
Именно поэтому культурная норма имеет такое значение: она не обязательно заставляет человека совершить конкретный поступок, но подсказывает, какие поступки считать допустимыми.
Культура хранит насилие – и память о его цене
Ханов несколько раз возвращается к «Илиаде» и «Одиссее» – текстам о войне, мести, власти и человеческом выборе. «Это наши первые письменные зафиксированные воспоминания – и они о насилии и войне», – говорит он. При этом они не сводятся к прославлению героя-победителя.
В «Илиаде» после множества смертей и жестокости наступает эпизод, в котором на первый план выходит человечность: старый царь Приам приходит к Ахиллу и просит вернуть тело своего сына Гектора. На короткое время вражда отступает перед общим горем.
Ханов видит в этом проблеск гуманизма: культура способна не только создавать героические образы войны, но и сохранять память о её цене. А следующие поколения могут перечитывать знакомые сюжеты уже иначе – в том числе глазами тех, кто пережил потерю.
Как меняются представления о допустимом
Эту перемену хорошо видно на примере старых фильмов. В разговоре мы вспоминаем привычные комедийные приёмы: торт в лицо, падения и удары, сцены, в которых персонаж оказывается в унизительном или беспомощном положении.
Когда-то чужая неудача легко становилась поводом для смеха. Сегодня подобные сцены зачастую воспринимаются иначе. Произведение не изменилось – изменился зритель и его представление о том, что допустимо показывать как смешное и безобидное. «В ремейках и новых версиях старых сюжетов мы тоже видим изменение акцентов», – отмечает Ханов.
В XX веке, напоминает он, антропология во многом отказалась от прежнего представления о культурной иерархии, в которой «культурой» считались прежде всего античная трагедия, опера или музей. Исследователи стали рассматривать как культуру и системы смыслов, существующие внутри самых разных сообществ. Как говорит Ханов, «своя культура есть у любой группы»: её объединяют общие знаки и смыслы, через которые люди понимают себя и друг друга.
Поэтому один и тот же сюжет в разных культурных средах может считываться по-разному. То, что для одних уже выглядит жестоким или унизительным, для других по-прежнему остаётся смешным и безобидным.
Такая переоценка касается не только юмора. Меняется и отношение к привычным моделям поведения в семье и отношениях: сильная ревность уже не обязательно воспринимается как свидетельство любви, а физическое наказание ребёнка – как допустимый способ воспитания.
Но новые представления не вытесняют старые в один момент – они ещё долго существуют рядом.
«Насилие происходит в головах»
По мнению Ханова, важен не только сам факт насилия, но и то, как человек его воспринимает и оценивает: «Насилие происходит в головах. В головах же происходит и осуждение насилия».
Чтобы сопротивляться происходящему, человек сначала должен суметь его распознать. Но если физическое наказание с детства называли воспитанием, а контроль – заботой, само слово «насилие» может казаться неприменимым к собственному опыту.
Отсюда возможны два противоположных вывода: «Меня били – и ничего, вырос нормальным» или «Со мной так поступали – поэтому со своими детьми я этого делать не буду».
Почему люди приходят к разным выводам? Ханов напоминает, что человек прежде всего ищет безопасности: «Безопасность превыше большинства других ценностей».
Привычный порядок даёт ощущение устойчивости, а его пересмотр может потребовать заново оценить собственное прошлое. Если ребёнка нельзя бить – что тогда происходило со мной? Если унижение в семье было насилием – как теперь посмотреть на отношения людей, которых я люблю?
Особенно болезненным такой пересмотр становится, когда он вступает в противоречие с семейной нормой. Ханов приводит в пример разногласия из-за войны в Украине: разные взгляды на происходящее способны разделить даже близких людей. Отказ принять позицию семьи или просто промолчать может означать уже не абстрактное несогласие, а реальную угрозу отношениям.
«Ты можешь стать аутсайдером – это очень болезненно. Ты можешь потерять контакт с дорогим человеком в семье, может дойти до разрыва», – говорит Ханов.
Поэтому признать привычный порядок ненормальным – не просто изменить мнение. Иногда это означает поставить под сомнение собственную биографию, семейные отношения и своё место среди близких.
«Правильное мнение» и подрезанные крылья
Способность распознать насилие связана и с привычкой доверять собственным ощущениям. Ханов видит эту проблему в своих студентах: по его словам, многие первокурсники приходят в вуз всё ещё с сильной школьной установкой на существование «правильного мнения».
«Это очень губит инициативу школьников, а теперь уже студентов говорить так, как они считают. Они могут считать очень далеко от правды или от правильного ответа – если такой вообще есть. Но они имеют право выражать своё мнение», – убеждён Ханов.
Когда Ханов пытается разобраться, почему студентам бывает трудно свободно говорить на занятиях, «открываются довольно печальные вещи»: в школе всё ещё могут насмехаться над их мнениями, эмоциями и размышлениями – причём не только одноклассники, но порой и учителя. Подобное, добавляет он, происходит и в семьях.
«Поэтому некоторые из них приходят уже с подрезанными крыльями», – отмечает культуролог.
Этот школьный опыт может влиять и на то, насколько человек впоследствии доверяет собственным ощущениям. Чтобы однажды сказать «со мной так нельзя», ему нужно прежде всего признать их значимыми. Если он привык, что авторитет знает лучше, возражать опасно, а его чувства и мнение легко обесценить, распознать нарушение собственных границ становится сложнее.
Текст как пространство, где можно не соглашаться
Для Дениса Ханова тексты – ещё и опора. Студентам он говорит: «Даже если люди вас предадут, обманут или причинят вам боль, герои текстов всегда будут где-то рядом с вами».
По мнению Ханова, тексты важны не как источник готовых ответов, а как возможность увидеть разные интерпретации.
«Правда не в том, что в этом тексте написана последняя версия всего. Правда в том, что текст существует, и параллельно с ним может быть ещё пять других текстов, которые говорят пять своих правд», – поясняет он.
Этому же он старается учить студентов – не искать единственно верного прочтения, а выстраивать собственные отношения с прочитанным: «Пусть хоть на потолок лезут – лишь бы интерпретировали». Так появляются перформансы, костюмы, чтение античных произведений у моря и неожиданные способы разговора с Гомером.
Для Ханова способность самостоятельно читать и интерпретировать напрямую связана со свободой. Пока у человека остаётся возможность читать, спорить и предлагать собственное прочтение, остаётся и пространство для свободной мысли.
«От текста уйти нельзя, тогда теряешь свою свободу. Вот, собственно, в этом есть надежда», – говорит он.
В разговоре о насилии эта мысль приобретает новый оттенок. Если человек всю жизнь слышит «у всех так» или «так устроена семья», возможность столкнуться с другой историей – в книге, фильме, разговоре или чужой биографии – уже позволяет посмотреть на привычный порядок со стороны.
Не ждать массового подвига
Ханов не ждёт, что большинство людей одновременно решатся отказаться от привычного порядка. Он приводит простой пример: из тридцати детей, которые вместе садятся за школьные парты, через двенадцать лет вырастают люди с совершенно разными взглядами и ценностями.
«Пассионарность не может быть массовой, и, наверное, это нормально», – говорит он.
Выход за границы привычного почти всегда связан с риском. Но если бы никто никогда этих границ не переступал, не происходило бы и изменений.
Поэтому надежду на перемены он связывает прежде всего не с массовым порывом, а с отдельным человеком.
«Мы не можем ожидать от массового общества массового подвига. Но мы можем – или обязаны – ожидать сами от себя попытки сохранить в себе некое достоинство человека».
Причём речь не обязательно о героическом поступке. Для Ханова это могут быть и совсем небольшие действия: не согласиться с тем, что кажется неправильным, возразить коллективному мнению, вовремя сказать «остановитесь» или просто не поддержать происходящее своим молчанием.
Именно способность видеть в свободе ценность Ханов особенно хочет передать своим студентам: «Свобода – самая важная ценность, и отдавать её самим – это настоящее преступление».
«Читайте книги!»
Культуролог рассказывает, что иногда после курса студенты пишут ему: «Спасибо, я теперь не боюсь Гомера». За этой будто бы обычной фразой для него стоит важная перемена: то, что прежде казалось далёким и неприступным, перестаёт быть чужим.
Не случайно разговор о насилии снова и снова возвращается к книгам. Не потому, что литература автоматически делает человека добрее, а потому, что сохраняет чужой опыт и даёт возможность увидеть мир – и собственную жизнь – не только в той системе координат, к которой человек привык.
Денис Ханов формулирует эту мысль просто: «Читайте книги!»
