В апреле 2026 года в Даугавпилсе при участии организации New East гостил Lietisko pierādījumu muzejs – «Музей вещественных доказательств». Обычные предметы в нём рассказывают истории домашнего насилия. Среди экспонатов была и пачка гигиенических прокладок.
За ней – история 13-летней девочки. Однажды отчим обвинил её в том, что необходимость покупать прокладки делает семью беднее. По его логике, девочка создавала дополнительные расходы своим «женским существованием».
Экономическое насилие не всегда выглядит как отобранная зарплата или запрет работать. Деньги могут становиться способом унижать, контролировать и внушать человеку, что его базовые потребности – непозволительная роскошь.
Работая над материалами о насилии в семье, «Чайка» не раз сталкивалась с одним и тем же наблюдением экспертов: в Латгалии особенно заметно экономическое насилие.
Специалисты связывают это в том числе с меньшими возможностями трудоустройства, более низкими доходами и экономической зависимостью внутри семьи. Поэтому в рамках проекта «Граница молчания: голоса Латгалии против насилия» мы решили посвятить этой форме насилия отдельный материал.
Где же проходит граница между обычными семейными договорённостями о деньгах и насилием?
Деньги как форма власти
Центр MARTA – латвийская общественная организация, которая помогает людям, пострадавшим от домашнего насилия, – определяет его как повторяющийся цикл физических, сексуальных, вербальных, эмоциональных и экономических посягательств, направленных на контроль над человеком и удержание власти над ним.
В информационной брошюре Vardarbībai patīk klusums («Насилию нравится тишина»), подготовленной в рамках одноимённого проекта Министерства благосостояния, экономическое насилие описывается как ограничение свободы партнёра с помощью финансовой власти.
Это может быть сокрытие доходов, присвоение денег или имущества, запрет работать, контроль заработка, требование просить деньги или отчитываться о расходах.
Похожий подход лежит в основе «Колеса власти и контроля» — модели Дулутской программы, которую использует и центр MARTA. Экономическое насилие в ней показано как один из инструментов подчинения наряду с изоляцией, угрозами, эмоциональным насилием и использованием детей.
Таким образом, дело не столько в количестве денег в семье, сколько в том, кто и как получает право ими распоряжаться.
Руководитель Латгальского филиала центра MARTA Алисе Поташа подчёркивает, что экономическое насилие редко существует отдельно от других форм.
«Чаще всего мы сталкиваемся не с одной формой насилия, а с их сочетанием: эмоциональное насилие может сопровождаться физическим, экономическим, сексуальным насилием или насильственным контролем. Обычно это такой „коктейль“ как минимум из трёх компонентов», – рассказывает она.
Поэтому просьба после покупки показать чек ещё не означает насилия. Другое дело – отношения, в которых человек постоянно должен оправдывать свои траты, не знает доходов партнёра, не имеет доступа к общему счёту или не может сам решить, работать ему или нет.
Почему экономический контроль трудно заметить
Специалист по психотерапии Марк Ермак в разговоре с «Чайкой» отмечает, что экономическое насилие – один из достаточно типичных случаев, с которыми ему приходится сталкиваться в практике.
«Для меня это комплексная проблема, и всегда возникает вопрос: на чём вообще построены отношения пары? Такие проявления наводят на мысль об отношениях, построенных на власти и подчинении. Один партнёр имеет власть над другим и называет это любовью, а другой подчиняется этой власти, делегируя партнёру ответственность за свою жизнь, и тоже называет это любовью», – рассказывает он.
По словам Ермака, проблема зачастую обостряется в моменты, когда зависимость одного партнёра от другого усиливается:
«Нередко в моём кабинете оказываются как раз те люди, которые были в этой подчинённой позиции и которых она больше не устраивает. Это может быть связано с рождением детей, декретом, болезнью – ситуациями, когда зависимость от партнёра усиливается, а партнёр начинает злоупотреблять своим положением и влиянием».
При этом экономический контроль далеко не всегда начинается с очевидных запретов.
«Наверное, всё начинается с каких-то мелочей. В рамках закрытой семейной субкультуры кому-то может казаться нормальным, что нужно предъявлять чеки, отчитываться за то, на что потрачены деньги, что отслеживаются любые расходы, контролируются покупки, деньги забирают», – отмечает Ермак.
Такую семейную систему он сравнивает с помещением, которое не проветривается: «Внутри может казаться, что всё нормально, а снаружи это выглядит иначе».
По его словам, у подобных ситуаций есть накопительный эффект. Человек может долго мириться с плохим обращением и даже не замечать, что привычные отношения уже стали насильственными.
«Вообще в любых формах насилия у нас есть определённая толерантность к плохому обращению, – говорит Ермак. – Какое-то время мы можем это выдерживать и даже не замечать, что имеем дело уже с дурным обращением или насилием. Но у каждого эта граница когда-то достигается».
Переломным моментом может стать усиление насилия, появление психологических последствий или ситуация, когда оно начинает затрагивать ребёнка.
Но сама по себе финансовая зависимость ещё не означает насилия. Ситуация, в которой один партнёр зарабатывает, а другой занимается домом и детьми, может быть общей и устраивающей обоих договорённостью. Ермак обращает внимание прежде всего на то, что происходит с этой договорённостью дальше.
«Женщины, которые по каким-то причинам лишаются поддержки – мужчина уходит, умирает или не может работать, – могут оказаться в крайне уязвимом положении. Это моё субъективное мнение, основанное на опыте, но я склонен считать, что женщина находится в гораздо более безопасной ситуации, если способна зарабатывать деньги сама», – объясняет он.
То есть граница проходит не между «работает» и «не работает», а между добровольной зависимостью и использованием этой зависимости для контроля.
Фраза «я работаю, а ты занимаешься ребёнком» может описывать обычную семейную договорённость. «Я зарабатываю, поэтому я решаю» – уже отношения другого типа.
В Латгалии зависимость ощущается сильнее
По словам Алисе Поташи, влияние экономического насилия в Латгалии заметнее, чем в других регионах: возможностей для трудоустройства меньше, а зарплаты ниже.
«Здесь чрезвычайно трудно, особенно женщинам, найти работу. И модель семьи обычно такова: «ты, женщина, сиди дома с ребёнком, воспитывай его, заботься о доме, а я, мужчина, буду добывать финансы». И у женщины практически нет ресурсов, нет возможностей прекратить эти отношения», – говорит она.
Разницу в экономических возможностях подтверждает и статистика: во втором квартале 2026 года средняя зарплата до уплаты налогов за полную ставку в Рижском регионе составляла 2 068 евро, а в Латгалии – 1 365 евро.
Представительницы Государственной полиции в разговоре с «Чайкой» также отметили, что экономическая зависимость от партнёра и безработица могут усиливать риск домашнего насилия, особенно в сельской местности, где сложнее получить помощь и легче остаться изолированным.
При этом бедность сама по себе не является причиной насилия. Региональная специфика скорее в том, что при уже существующем контроле ограниченный рынок труда, дефицит жилья и отсутствие собственных накоплений делают зависимость сильнее, а выход из отношений – сложнее.
«Почему она просто не уйдёт?»
С точки зрения человека, у которого есть собственный доход и возможность снять жильё, прекращение насильственных отношений может выглядеть как тяжёлое, но понятное решение: собрать вещи и уйти. Экономическая зависимость резко сужает этот выбор.
После нескольких лет без работы у человека может не быть накоплений, актуального опыта и собственного жилья. Если есть дети, одновременно приходится решать, где и на что жить, и кто будет присматривать за ними, пока родитель работает.
Полиция среди причин, мешающих пострадавшим обращаться за помощью, называет в том числе страх потерять детей или привычное благополучие, а также недоверие к учреждениям.
К материальным препятствиям добавляются психологические.
«Для человека, привыкшего жить в зависимости, такое действие может ощущаться как: „я разрушаю свою жизнь, я разрушаю всё хорошее“», – говорит Марк Ермак.
По его словам, после ухода человек может переживать страх и шок, испытывать чувство вины и желание вернуться. Некоторые его клиентки некоторое время жили в кризисном центре просто потому, что им физически некуда было идти.
Так возникает замкнутый круг: чем дольше человек зависит от партнёра, тем меньше у него собственных ресурсов, а чем меньше ресурсов – тем труднее прекратить отношения.
Уйти – ещё не значит перестать зависеть
После разрыва отношений экономическая проблема не исчезает. Центр MARTA предлагает пострадавшим консультации социального работника, психолога и юриста, а при необходимости – временное жильё.
В такой кризисной квартире женщина может жить вместе с детьми, самостоятельно вести быт и не платить за аренду; при необходимости предоставляется помощь с продуктами, лекарствами и одеждой.
Но следующий этап – возвращение к самостоятельной жизни – часто оказывается не менее сложным. Нужно найти официальную работу и постоянное место для жизни, устроить детей в школу или детский сад, заново выстроить весь бытовой уклад.
По словам Алисе Поташи, женщины, выходящие из насильственных отношений, особенно уязвимы перед теневой занятостью: деньги нужны сразу, поэтому неофициальная работа может казаться самым доступным вариантом.
Центр MARTA старается, напротив, помочь клиенткам найти легальное трудоустройство с социальными гарантиями.
Ещё одна проблема – рынок аренды. Поташа рассказывает, что в Латгалии сложно найти жильё, которое можно официально снять по договору и оплачивать банковским переводом. На одну квартиру, по её наблюдениям, может претендовать около 15 человек, а одинокая женщина с детьми не всегда оказывается предпочтительным арендатором.
Тем не менее такие истории не обязательно заканчиваются новой зависимостью. Поташа приводит пример трёх женщин и восьми детей, которые после получения помощи фактически начали жизнь в Латгалии заново: женщины нашли работу и арендуют жильё, дети ходят в школы и детские сады.
Словом, уйти от агрессора в такой ситуации – только первый шаг. После него человеку ещё предстоит заново создать собственную экономическую опору: доход, жильё и возможность самостоятельно обеспечивать себя и детей.
А на что ты будешь содержать ребёнка?
Наличие детей делает выход из экономически зависимых отношений ещё сложнее. После ухода от агрессора именно пострадавшая сторона нередко остаётся без собственного жилья, стабильного дохода и накоплений – и одновременно должна объяснять, как будет обеспечивать ребёнка.
Алисе Поташа рассказывает, что специалисты центра MARTA не раз сталкивались с ситуациями, когда материальное преимущество второго родителя играло заметную роль при решении вопросов о детях. Свою оценку она формулирует резко: по опыту центра, иногда «детей оставляют деньгам».
Даугавпилсский сиротский суд описывает процедуру иначе: при получении информации о возможной угрозе ребёнку оцениваются обстоятельства в целом – собираются сведения, изучаются условия жизни, проводится разговор с ребёнком, при необходимости привлекается психолог и другие службы. Само сообщение о проблеме не означает автоматического решения против одного из родителей.
Однако остаётся вопрос: как при оценке материального положения учитывать, что отсутствие жилья, работы и дохода может быть не признаком неспособности заботиться о ребёнке, а последствием многолетней экономической зависимости и самого ухода из насильственных отношений? В полученных «Чайкой» ответах сиротского суда этот аспект отдельно не рассматривался.
При этом суд подчёркивает: даже если насилие не направлено непосредственно на ребёнка, жизнь в такой среде сама по себе может угрожать его безопасности и эмоциональному развитию.
Получается противоречие: оставаться в насильственной среде опасно для ребёнка, но уход может резко ухудшить материальное положение того родителя, который решился её покинуть.
Насколько распространено экономическое насилие
Оценить реальный масштаб проблемы сложно. По последним доступным данным Европейского института гендерного равенства EIGE, которые для Латвии относятся к 2022 году, полиция зарегистрировала 55 женщин, пострадавших от экономического насилия со стороны нынешнего или бывшего супруга или сожителя. При этом именно женщины составляли 86% зарегистрированных пострадавших в этой категории.
Но административная статистика показывает только те случаи, которые дошли до полиции и попали в соответствующую категорию. В латвийских данных EIGE экономическое насилие фиксируется прежде всего через имущественные преступления, поэтому такие формы контроля, как запрет работать, ограничение доступа к деньгам или требование отчитываться за каждую покупку, могут в этой статистике не отражаться.
Опросы используют более широкое понимание экономического насилия. К нему относят, например, присвоение зарплаты или пособия, сокрытие финансовых ресурсов, препятствование работе или образованию, лишение доступа к банковскому счёту и создание долгов без ведома партнёра.
В дополнительном модуле исследования Агентства Европейского союза по основным правам (FRA) и EIGE, данные для которого собирались в 2020–2024 годах, об экономическом насилии со стороны партнёра сообщила примерно каждая пятая женщина – 20,3%. Однако этот показатель нельзя переносить на Латвию или на ЕС в целом: расширенный блок вопросов задавался только в восьми странах ЕС.
Исследование также показывает связь между экономической зависимостью и уязвимостью к насилию. Среди женщин, зависевших от нынешнего партнёра в удовлетворении базовых потребностей – жилье, еде, деньгах и других необходимых ресурсах, – о физическом или сексуальном насилии с его стороны сообщили 10,4%, среди финансово независимых – 3,4%.
Это не означает, что сама зависимость становится причиной насилия, но показывает, насколько важным ресурсом власти могут быть деньги в контролирующих отношениях.
Источник: FRA, EIGE, Eurostat, EU Gender-Based Violence Survey: Evidence for Policy and Practice, опубликовано в 2026 году
Общий бюджет – не всегда насилие
По устройству семейного бюджета провести границу между обычной договорённостью и экономическим насилием невозможно. Можно жить на одну зарплату и находиться в равноправных отношениях – или иметь два дохода, но использовать деньги для контроля.
Важнее другое: что произойдёт, если один из партнёров скажет «нет»? Может ли он получить доступ к общему счёту, распоряжаться собственным заработком, отказаться брать кредит, выйти на работу или изменить прежнюю договорённость о распределении семейных обязанностей?
Если все решения фактически принимает только один человек, речь уже идёт не просто о семейных ролях.
В брошюре Vardarbībai patīk klusums противоположностью экономическому воздействию называется экономическое партнёрство: решения о расходах принимаются совместно, а финансовыми ресурсами пользуются оба партнёра.
Речь при этом не о строгом «пятьдесят на пятьдесят». Один может зарабатывать больше, другой – заниматься детьми или вести семейный бюджет. Важно, чтобы эта система оставалась договорённостью, которую можно пересмотреть, а доступ к деньгам не зависел от доброй воли одного человека.
Поэтому экономический контроль бывает трудно распознать: он может выглядеть как забота – «тебе незачем работать, я обо всём позабочусь», как бережливость – «покажи, на что ты потратила деньги», или как привычное распределение ролей – «мужчина зарабатывает, женщина занимается домом».
Граница проходит там, где договорённость перестаёт быть договорённостью.
Ресурсы, чтобы уйти
В истории с музейной пачкой прокладок несколько евро стали поводом внушить ребёнку, что его базовые потребности слишком дорого обходятся семье.
Во взрослой жизни суммы меняются, но механизм может оставаться тем же: тебе не положено тратить, ты должен объяснить, зачем тебе деньги, ты ничего не зарабатываешь – значит, ничего не решаешь. И наконец: ты без меня не проживёшь.
Экономическая свобода – это не только возможность совершать покупки без разрешения. В насильственных отношениях от неё может зависеть, существует ли у человека реальная возможность сказать «нет» и уйти.
Именно поэтому вопрос «почему она не уходит?» точнее сформулировать иначе: есть ли у человека собственный доход, жильё, поддержка и безопасное пространство, чтобы уход вообще был возможен?
