Наш герой стал беженцем уже в пожилом возрасте, и этим отличается от других людей из Беларуси, о которых рассказывают латвийские медиа.
Мы не назовём его имени, не покажем вам фото и даже не скажем точный возраст мужчины. В Беларуси у него остались родные, и он справедливо опасается, что его публичность может им навредить.
Историю этого человека мы расскажем вам от первого лица.
Предыстория
В активизме я был давно, но официально старался не засвечиваться, потому что с самого начала понимал, кто такие эти политики, пришедшие к власти. Особенно это стало понятно после 1996 года, когда начали пропадать люди.
СПРАВКА: в 1999 году в Минске были похищены бывший министр внутренних дел Юрий Захаренко, бывший глава Центральной избирательной комиссии Виктор Гончар и бизнесмен Анатолий Красовский.
В 2000 году – телеоператор Дмитрий Завадский. В конце того же года был арестован высокопоставленный спецназовец Дмитрий Павличенко, который, согласно рапорту, накануне исчезновений Захаренко, Гончара и Красовского, брал пистолет, которым производится смертная казнь.
Спустя сутки Павличенко освободили по личному распоряжению президента, и ещё на следующий день Лукашенко отправил в отставку генпрокурора и главу КГБ.
Я считаю, что все политики – они нарциссы в разной степени. Наверно, по-другому и нельзя быть в политике. Но когда есть какие-то ограничения для них, это помогает.
Я же не состоял ни в одной партии, ничего такого. Но участвовал во многих митингах.
Ещё в 1992 году я участвовал в сборе подписей, чтобы прошли досрочные выборы Верховного совета! Это был очень интересный опыт – я походил по людям и посмотрел, как они жили. Вот как показывают, как сейчас живут в российской глубинке? У нас, конечно, получше было, но всё равно…
Жена меня всегда предупреждала, что могут проблемы, да и я старался на рожон на тех же митингах не лезть. Снова же, чтобы в семье проблем не было.
В двадцатом году я тоже участвовал в протестах. Помню, как был на марше 16 августа, видел всё своими глазами. И я помню, что тогда было очень жарко, и люди помогали друг другу с водой. Людей было очень много, и все были окрылённые, на что-то надеялись. В принципе, это обычная человеческая радость – мол, мы победили.
То, что произошло в итоге, — не самый плохой вариант. Хотя он, конечно, ерундовый. Очень ерундовый, но, тем не менее, не самый плохой.
Если бы протест перешёл в силовой, то теперь уже на 100% понятно, что было бы дальше. Россиия бы ввела войска – сначала Росгвардию, потом настоящие войска, если бы без них не получилось. Нас всё равно задавили бы, и всё, наверно, было бы ещё хуже.
И порой думаешь: ну как же так? А вот так. Россия бы не разрешила, не смирилась бы. Сейчас это уже однозначно понятно, потому что они воюют против Украины.
Тогда, в 2020, меня не задерживали, но было ясно, что это вопрос времени, потому что силовики использовали биллинг, и чтобы найти всех, надо много времени, но рано или поздно меня всё равно вычислили бы.
Жизнь после революции
После 2020 я с любителями Лукашенко как-то и не пересекался. Ясно, что были такие люди, и были безразличные, которым всё равно. И ясно, что были люди, готовые сдавать нас милиции, но, как говорится, обошлось.
Ну и мне помогло то, что я работал не в государственной структуре. Наверно, у нас всё-таки немного по-другому всё было.
Окончательно я решил, что надо уезжать, когда началась полномасштабная война. Тем более, что она началась и с белорусской территории.
Я понял, что ничего хорошего там уже не может быть. То есть я вроде давно это понял, но была надежда, что настоящая война не начнётся. Была надежда, что Путин «берёт на понт». Ну, а когда началось, стало совсем ясно, что всё, теперь точно ничего хорошего не будет.
Но тогда всё очень быстро менялось. Когда я приехал в Латвию, я сначала думал, что это надолго. Потом, когда начали хорошо по носу давать Путину, думал, что, может, закончится война чем-нибудь хорошим. Но когда стало понятно, что Запад не заинтересован в том, чтобы побить Путина, я снова стал думать, что всё надолго.
Статуса беженца я здесь ждал чуть меньше полугода. Какие были первые впечатления после переезда? Чисто внешне Минск был красивее, хотя некоторые вещи уже начинают забываться.
Или вот есть миф, что в Беларуси все такие послушные, что переходят дорогу только на зелёный. Но в Беларуси это чисто с практичной стороны сделано – там часто милиционеры, которым надо план выполнять, становятся вдоль дороги и штрафуют тех, кто переходит не там и не так, как надо. Но я считаю так: если центр города и большая улица, то надо, конечно, всё соблюдать, но если речь о спальном районе, и там две полосы, то пусть люди ходят везде.
И в Латвии, мне кажется, в спальных районах ещё лучше люди переходят дорогу, чем в Беларуси.
А ещё рассказы про чистоту! В Беларуси, и особенно в Минске, просто очень много уборщиков. Если взять другие города, кстати, там нет такой чистоты. Но латыши приезжают туда, и им чисто внешне нравится. А это показуха, она абсолютно не соответствует действительности. И они не верят при этом, что всё это показуха.
О спорах и пропаганде
Бывает, я и сейчас встречаю людей, которые верят белорусской пропаганде.
Однажды встретил грузина, который уехал давно, ещё из Советского союза. И он говорит, что у нас всё хорошо было, зачем мы вообще протестовали. В общем, он не понимает, вообще ничего не понимает.
Но так почему происходит? Люди за тысячи лет привыкли, что без общества не могут выжить, и поэтому, когда им что-то «сверху» показывают или рассказывают, они верят, что так и должно быть.
Какой-то процент всегда идёт «за стадом». Недаром же сейчас так сильно обрабатывают украденных украинских детей! Есть большая вероятность, что то, что им вбивают в голову, там и останется.
Человек устроен так, чтобы его выучили в школе. И если у него нет критического мышления, то он и будет верить в то, что ему говорят, и делать так, как ему говорят.
Поэтому же и нелюдей, которые там служат, в этих службах (речь о милиционерах и силовиках, применяющих пытки), уже разве что могила перевоспитает. Вот даже когда всё изменится, куда они пойдут? Мы это уже видели после распада СССР. Они пойдут в бандиты, потому что ничего больше делать не умеют. Они умеют только бить, и многие от этого ещё и получают наслаждение.
Когда кто-то говорит, что мы ничего не понимаем, а в Беларуси на самом деле всё хорошо, меня это, конечно, и задевает, и обижает. Но когда с таким человеком начинаешь разговаривать, понимаешь, что он как будто в другом пузыре. Не доходит ни слова!
Вот говорят, что в споре рождается истина, но ничего подобного. Главное условие – это чтобы человек хотел тебя понять. Тогда истина может родиться. А если спор ради спора – то это просто шоу, в конце которого ничего не рождается.
И если я объясняю и объясняю, но вижу, что до человека вообще не доходит, я говорю, что вот поехали бы они туда и жили бы в Беларуси, если она им так нравится. Молчат. Просто не отвечают.
А что касается пропаганды, то я считаю, что не зря в Украине запретили московскую православную церковь. Это же была не церковь, а какой-то пропагандистский отдел КГБ. А люди, которые туда ходят, им надо во что-то верить. Они идут туда за верой. Вот и впитывают всё, что там слышат.
В Беларуси как бы наоборот – все секты запретили, чтобы люди ходили в православную церковь. Потому что должна быть только одна правда. И вот, когда началась полномасштабная война, я как-то включил ещё в Беларуси российский телеканал Спас. И думаю: да что они несут такое? У меня волосы дыбом встали!
А люди слушают это всё и верят. А там про Украину говорили, что там одни фашисты, что надо «скинуть хунту». Но у них получается так: чтобы фашистов убрать, надо ещё больше фашизма сделать. Ещё большую войну устроили.
Чтобы сделать свой русский мир, они истребляют украинский народ и оправдывают это на религиозном канале.
О доме новом и старом
Я хочу сказать такую вещь… Ясно, что русский язык – это угроза для Латвии, потому что и в Украине Россия оправдывала нападение тем, что защищает русскоязычных. Поэтому в принципе понятно стремление правительства и латышей, чтобы все перешли на латышский язык. Вопросов нет. Но есть нюансы.
Многие местные русские высказываются в поддержку русского мира, кто-то не знает латышский, но на них ограничения практически не сказываются. С ними же ничего нельзя сделать, их нельзя никуда выселить, только если они не приняли российское гражданство. Но тема языка – она очень болезненная, я понимаю, что с двух сторон на меня будут нападки.
Но я скажу о себе. Мне тяжело. Может, потому что я уже в возрасте, может быть, уже не так соображаю. Но мне очень тяжело. Ну и я вижу, как в других странах тех же инженеров приглашают на работу просто со знанием английского. Швеция, Нидерланды, даже Германия. Они пишут, что знать местный язык желательно, но не обязательно. То есть ты можешь приехать, начать работать на английском, и потом уже понемногу учить местный язык.
А что я привёз бы в Беларусь из Латвии… Здесь, когда человек, особенно пожилой, бежит к общественному транспорту, водитель его ждёт. Бывали у меня обратные случаи, но очень редко. А у нас же наоборот – прямо перед самым носом мне закрывали двери. Наверно, люди уже так воспитались.
Мне тяжело сказать, вернусь ли я в Беларусь, когда всё изменится. Нам очень важно решить, что мы будем делать с силовиками, которые пытали людей.
История других стран показывает, что их нельзя просто выбросить. Испания, Чили, Германия – они это всё проходили. У них было, может, хуже, может, лучше – по-разному. Так просто вопрос не решается, потому что силовики могут просто пойти в бандиты.
Так называемые элиты должны что-то решить и дать силовикам какие-то гарантии, потому что если они будут думать, что их условно четвертуют, то они будут стоять до последнего. Но какие гарантии мы можем дать бандитам, которые издевались над людьми? Это очень сложная тема.
Нам важно принять, что без изменения России Беларусь не изменится. Но если пройдут изменения и там, и у нас, то я приеду в Беларусь хотя бы посмотреть.
В одну и ту же реку дважды не войдёшь, люди изменились. Там будут совсем другие люди. Но надо делать то, что подсказывает совесть. Человеческая жизнь одна, и если нужна будет помощь, я обязательно приеду.
