В начале сентября «Чайка» опубликовала результаты анонимного опроса о физических наказаниях в детстве и о том, как участники сегодня воспитывают собственных детей. В нём приняли участие 54 человека, большинство – жители Латгалии.
Опрос не позиционировался как репрезентативное социологическое исследование, однако дал представление о том, с каким опытом сталкивались его участники и как оценивают его спустя годы.
45 участников рассказали, что в детстве взрослые хотя бы однажды применяли к ним физические наказания. Но последствия похожего опыта респонденты описывали совершенно по-разному. Кто-то упомянул несколько отдельных эпизодов, которые, по его словам, практически не повлияли на дальнейшую жизнь. Другие говорили о страхе, обиде, недоверии к родителям и последствиях, с которыми продолжают разбираться уже во взрослом возрасте.
Почему похожий на первый взгляд опыт может оставить настолько разный след? Где заканчивается воспитание и начинается насилие? И обязательно ли человек повторит то, что делали с ним его родители?
«Чайка» обсудила результаты опроса с психологом, специалистом по психотерапии Марком Ермаком. Этот разговор состоялся в рамках проекта «Граница молчания: голоса Латгалии против насилия».
Важен не сам эпизод
Отвечая на вопрос о том, что определяет последствия физических наказаний в детстве, Марк Ермак говорит: «Травматичность опыта – вопрос достаточно загадочный, потому что у разных людей одни и те же события вызывают совершенно разные аффекты, и это действительно очень сложно предугадать».
По его наблюдениям, значение имеет не столько какой-то отдельный эпизод, сколько общая атмосфера, в которой растёт ребёнок, и систематическое отношение к нему взрослых.
«Я достаточно редко в своей работе сталкиваюсь с тем, что какая-то одна ситуация в детско-родительских отношениях стала причиной глубокой травмы. Как правило, речь идёт о серии ситуаций, связанных с очень близким взрослым», – отмечает специалист.
В опросе есть и положительный пример такого контекста: одна из респонденток вспоминала, что за всё детство родители физически наказывали её всего два или три раза. При этом она знала, за что её наказали, а после конфликта родители сами просили прощения и спокойно обсуждали с ней произошедшее.
Совсем иначе, по словам Ермака, на ребёнке может сказаться непредсказуемое поведение взрослого.
«Более глубокие последствия оставляют случаи физического воздействия, когда ребёнку или подростку совершенно непонятно, почему это происходит, когда поведение взрослого ощущается как несправедливое и хаотичное. Например, взрослый просто срывает на ребёнке свою усталость, своё недовольство, и прямой связи с поведением ребёнка нет», – говорит он.
Один и тот же жест может означать разное
Один из вопросов «Чайки» касался границы между воспитанием и насилием. С ремнём или пощёчинами большинство участников определились достаточно однозначно. Шлепок или крик оказались своеобразной «серой зоной»: мнения участников здесь разделились заметнее.
Марк Ермак считает, что провести универсальную границу только по внешней форме действия трудно.
«Если ребёнок выбегает на проезжую часть, мы с ним не дискутируем – мы хватаем его и возвращаем на тротуар. Это физическое воздействие, и ребёнком в тот момент оно даже может ощущаться как насилие. Но является ли это насилием? Нет», – с уверенностью говорит он.
По его словам, принципиален вопрос, для чего взрослый это делает.
«Если это делается для того, чтобы поддержать безопасность ребёнка, это не насилие. Если же мы хватаем ребёнка потому, что у нас не выдерживают нервы, тогда это уже другая ситуация: взрослый заботится не о ребёнке, а о разрядке собственных эмоций», – указывает на ключевое отличие специалист.
Почти ту же границу независимо от специалиста по психотерапии сформулировал один из участников опроса: «Грань проходит там, где физическое воздействие перестаёт быть необходимым для защиты ребёнка и используется для причинения боли или наказания».
Поэтому оценивать происходящее Ермак предлагает прежде всего с точки зрения того, чьи потребности и границы в этот момент учитываются – ребёнка или самого взрослого.
При этом насилие не обязательно связано с интенсивностью воздействия или громкостью голоса: «Можно сказать что-то совершенно спокойно, но настолько отвергающе, унизительно, презрительно, что это будет насилием».
Когда боль причиняют без удара
Хотя анкета была посвящена прежде всего физическим наказаниям, в открытых ответах несколько участников самостоятельно заговорили об эмоциональном насилии.
Одна респондентка написала: «Физическое наказание было не таким тяжёлым, как игнорирование, когда со мной не разговаривали по несколько недель, даже когда я первой шла на контакт».
Другая рассказала, что не помнит физического насилия, зато хорошо помнит эмоциональное и много лет разбирается с его последствиями уже во взрослом возрасте.
По словам Марка Ермака, отсутствие физического воздействия вовсе не означает, что пережитое окажется менее травматичным:
«Например, ситуации, когда ребёнка стыдят за какие-то его проявления, могут оставлять очень глубокие последствия, хотя вроде бы нет ни повышения голоса, ни физического воздействия. Ощущение при этом может быть просто уничтожающим».
К таким формам воздействия он относит, например, насмешки, отказ от общения или даже враждебный взгляд.
При этом Марк предостерегает и от другой крайности – попытки воспринимать любой родительский срыв как событие, которое непременно травмирует ребёнка на всю жизнь.
«Мне бы не хотелось, чтобы родители, которые будут читать материал, хватались за голову из-за того, что иногда у них получается повысить голос на ребёнка. Речь не об этом. Речь идёт о системе. Если это существует в системе и нормализуется – тогда да».
К ненормальному можно привыкнуть
Одним из наиболее частых чувств, которые участники опроса вспоминали в связи с физическими наказаниями, оказался страх. Его отметили 22 человека. 18 вспоминали унижение, столько же – злость.
Один из респондентов рассказал, что тяжёлая атмосфера в детстве научила его постоянно анализировать выражение лица взрослого, его движения и настроение, чтобы понять, безопасно ли сейчас подойти, задать вопрос или играть – или лучше сидеть тихо.
Такой опыт, по словам Марка, может влиять и на то, что человек впоследствии воспринимает как нормальное обращение:
«Люди, которые относительно мало сталкивались с дурным обращением, как правило, очень быстро распознают, что что-то тут не так. Но те, для кого это было естественной частью жизни, склонны не замечать».
Иногда привычка к плохому обращению оказывается настолько сильной, что со стороны ситуация выглядит гораздо тревожнее, чем для самого человека:
«Иногда, когда я слушаю рассказ клиента о том, что происходит в семье, я чувствую ужас, чувствую страх от того, что там творится. А человек этого не чувствует, потому что он просто привык. К ненормальным вещам, к сожалению, можно привыкнуть».
«Нас так воспитывали»
В опросе «Чайки» многие участники среди причин, по которым родители прибегают к физическим наказаниям, называли их собственный детский опыт.
«Свойство сценария в том, что он повторяется», – отмечает Марк Ермак, добавляя, что это справедливо не только для случаев семейного насилия.
При этом сводить склонность к насилию только к тому, что человек пережил в детстве, психотерапевт считает слишком большим упрощением.
«Насилие – универсальный феномен. Оно всегда было и есть и, похоже, является частью человеческой природы. Склонность к насилию в определённых ситуациях может проявиться у самых разных людей. Поэтому сводить всё только к детскому опыту, мне кажется, было бы несправедливо и слишком упрощённо», – считает он.
Однако это не означает, что человек обречён воспроизводить поведение своих родителей. Возможность что-то изменить появляется, когда взрослый начинает понимать, почему он поступает определённым образом и какой эффект его действия оказывают на ребёнка.
«Во фразе “нас так воспитывали, и мы так воспитываем” осознанности, в общем-то, нет. Человек может не понимать, какой ущерб наносят его действия», – подчёркивает Марк.
По его словам, именно осознание последствий собственного поведения создаёт возможность действовать иначе: «Сценарий можно поменять, если человек его видит и осознаёт, что этот сценарий – проблема».
Что происходит перед тем, как «рука сама полетела»
В ответах на вопрос о собственных детях родители чаще всего связывали применение физической силы именно со своим состоянием: десять назвали сильный стресс или усталость, восемь – потерю терпения.
Марк Ермак обращает внимание на момент, предшествующий самому действию: «Прежде чем родитель ударит ребёнка, всегда есть какое-то напряжение. Вопрос в том, замечает человек его или нет».
Если человек этого внутреннего процесса не замечает, произошедшее может восприниматься как совершенно спонтанное – «просто рука сама полетела и ударила».
«Поэтому люди, которые больше интересуются своей внутренней жизнью и понимают взаимосвязь чувств и поступков, вероятно, меньше склонны к каким-то спонтанным разрушительным действиям», – продолжает Ермак.
Одна из участниц опроса сформулировала свой переломный момент очень коротко: «Самым тяжёлым было видеть страх передо мной в глазах детей. Это заставило меня больше заниматься саморегуляцией».
По мнению Марка, важна здесь и способность взрослого признавать ответственность за собственные поступки. Настораживать может, например, нормализация насилия – ситуация, когда человек не видит в нём проблемы. Ещё один признак – трудности с признанием того, что собственные действия могут быть разрушительными, и склонность постоянно находить им оправдание.
Можно ли переписать семейный сценарий
Большинство родителей в опросе «Чайки» – 22 из 27 – считают, что в той или иной степени воспитывают собственных детей иначе, чем когда-то воспитывали их.
Кто-то пишет, что старается больше разговаривать и объяснять. Кто-то – принимать ребёнка таким, какой он есть, учитывать его желания и чувства. Одна из участниц, которую в детстве растили «удобным ребёнком», теперь старается дать собственной дочери безопасное пространство для выражения эмоций и своего мнения.
Для Марка Ермака именно способность увидеть собственный сценарий создаёт возможность его изменить. И произойти это, по его словам, может не только тогда, когда человек сам становится родителем.
«Мы продолжаем формироваться и реализовываться как личности всю свою жизнь. Если в человеке есть достаточная степень открытости новому опыту и новым осознаниям, то иногда даже в пожилом возрасте люди сами доходят до понимания, что совершили определённые ошибки», – говорит он.
Иногда взрослые дети слышат от своих родителей извинения спустя много лет – и отношения меняются.
«Люди, которые жили в насилии или сами участвовали в нём, не безнадёжны», – убеждён Марк Ермак.
Сегодня, считает он, возможностей для переосмысления значительно больше, чем несколько десятилетий назад: есть специалисты, программы поддержки, литература, подкасты и образовательные мероприятия.
Но наличие этих возможностей ещё не означает, что общество готово ими пользоваться. По словам специалиста по психотерапии, даже бесплатные лекции о детско-родительских или семейных отношениях порой собирают всего несколько человек.
Универсальной формулы, которая позволила бы провести границу между воспитанием и насилием, нет. Но в разговоре с Марком Ермаком несколько ориентиров всё же обозначились: заботится ли взрослый в этот момент о безопасности и потребностях ребёнка или прежде всего разряжает собственные эмоции; уважает ли его границы; способен ли замечать своё состояние и отвечать за последствия своих поступков.
И даже если человек узнаёт в собственном поведении знакомый семейный сценарий, это не означает, что он обречён его повторять. Этот сценарий можно заметить, переосмыслить и изменить.
Finansēts no Eiropas Savienības līdzekļiem. Paustie viedokļi un uzskati ir tikai autora (-u) viedoklis un ne vienmēr atspoguļo Eiropas Savienības vai Eiropas Komisijas viedokli. Ne Eiropas Savienība, ne dotācijas piešķīrēja iestāde nevar būt par tiem atbildīgas.
