У каждой истории есть множество граней. Предлагаю поговорить о бенефициарах советских репрессий

Ольга Журавлёва, исследователь городской повседневности. Фото: Роберт Клещинский

Прошло уже некоторое время после 25 марта — Дня памяти жертв коммунистических депортаций в Латвии. Люди вспомнили своих близких, помянули их в молитвах, альбомы закрыты, разговоры стихли. 

Теперь можно поговорить — или хотя бы попытаться это сделать — о другой стороне этого процесса: о бенефициарах репрессий, о тех, кому это сыграло на руку. То есть о всех остальных, кто остался жить и работать на местах репрессированных: в их домах и квартирах, на их должностях. 

И что бы там ни говорили о том, что время лечит, эта красивая метафора мало соответствовала реальности. Пока одни с радостью вселялись в пустые, хорошо обставленные квартиры, другие ехали в вагонах — если уже не успели умереть по дороге.

Я предлагаю поговорить об этих людях не для того, чтобы их осудить, а чтобы понять и принять, что у каждой истории есть множество граней, и очевидное для одних совершенно не очевидно для других. Об этих «других» — очень кратко, изменив имена, — я расскажу ниже.

Мария переехала в Ригу в 1944 году вместе с семьей, будучи ещё ребёнком — ей было всего четыре года. Родители вселились в четырехкомнатную квартиру на улице Меркеля, в самом центре города. 

Квартира была огромная: лепнина, камин, старинная мебель — «оставшаяся» от прежних жильцов, как тогда говорили. Мария вспоминала, что их семья радостно вселялась в красивый дом. Единственное, что омрачало эту радость, — отцу приходилось носить дрова на пятый этаж. В огромной гостиной семья сидела только с одной стороны стола: их было трое, а стол — огромный.

Отец Марии, тогда ещё молодой инженер и будущий директор завода (Мария уже не помнит, какого), приехал в Ригу с семьёй из эвакуации. 

Они недолго жили в отдельной квартире — через полгода, в связи с уплотнением (заселением жильцов более плотно, увеличением их количества — «Толковый словарь языка Совдепии», Мокиенко В. М.), к ним начали подселять других квартирантов: таких же москвичей и ленинградцев, приехавших в Ригу «строить новую жизнь» — на останках чужой, не советской. 

Вскоре семья Марии переехала в другую квартиру в районе ВЭФ — благо свободных квартир в Риге тогда было много.

Мария училась в школе, окончила Латвийский университет, стала химиком и всю жизнь проработала на одном из советских предприятий Латвии. Она до сих пор живёт в Риге и скоро отметит свое 90-летие, но за всю жизнь (по крайней мере, так она мне сказала) ни разу не задумывалась о судьбе прежних владельцев своей первой рижской жилплощади.

На улице Чака, в одном из старых довоенных домов, до сих пор живёт ещё одна «наследница» коммунистического режима — Лариса. Её родители въехали в этот дом сразу после войны. 

В квартире остались комод, кровать, пианино и старая библиотека, которой новые жильцы охотно пользовались. От уплотнения их спас высокий статус родителей Ларисы: оба были врачами.

Лариса до сих пор хранит книги на немецком языке из чужой библиотеки и старинное зеркало с гравировкой. Она рассказывала, что в 90-х, когда дела её семьи пошатнулись и ей, из-за незнания латышского языка, пришлось искать другую работу (она — врач, как и её родители, и долгие годы проработала в больнице), Лариса хотела заложить это зеркало в ломбарде, но «рука не поднялась» расстаться с такой красивой вещью.

Лариса, как и Мария, ничего не знает о прежних владельцах своей квартиры и никогда не пыталась узнать. Оккупантом себя не считает — разве что в шутку, с примесью сарказма. Своё жилье расценивает как полученное за труды — справедливое поощрение за заслуги своих родственников перед страной.

В одной из комнат огромной коммунальной квартиры в центре столицы, недалеко от Латвийского университета, живёт Надежда. Из её окон на втором этаже виден Бульвар Райниса. Надежда живёт одна, в небольшой по меркам квартиры комнате — около 25 метров, и часто гуляет в Верманском парке.

Её родители въехали в эту «барскую», как она её до сих пор называет, квартиру сразу после войны — в процессе того же уплотнения. Они приехали из Воронежа: отец работал механиком, мать — учётчицей. От прежних хозяев им почти ничего не досталось — всё разобрали другие жильцы коммуналки, кроме одного старинного шкафа, который до сих пор стоит в тёмном коридоре. Надежда подумывала его продать, но он слишком тяжёлый, а за вывоз нужно платить.

Тамара последнее время почти не выходит из дома, «гуляет», как она говорит, по балкону одной из пятиэтажек микрорайона Югла. Её семья переехала в Ригу из Ленинграда, как и все остальные, сразу после окончания Второй мировой войны. У её отца был личный шофёр, а у семьи — дача в Кемери.

На даче стоял клавесин, который за ненадобностью унесли в сарай, где уже пылились пара старинных стульев с резными спинками и деревянная облезлая лошадка. 

После развала СССР дачу пришлось вернуть прежним владельцам, правда, ни клавесина, ни стульев там уже не было. А квартиру на Бривибас семья в начале 2000-х разменяла на две отдельные в спальных районах. 

Тамара почти не вспоминает прошлое, не любит Ригу и во всех своих бедах винит Михаила Горбачёва. В следующем году ей будет 86 лет, половину из которых она прожила в СССР.

В 1979 году в издательстве «Лиесма» тиражом в 15 000 экземпляров вышла детская книга Л. Ждановой «Ребята с улицы Черноголовых». В ней рассказывается о приключениях подростков в послевоенной Риге. Я не буду здесь вдаваться в литературный анализ, просто приведу одну цитату: мама одного из героев, дворничиха, «заимствовала» красивые игрушки для своего ребёнка из квартир прежних хозяев, «удравших в 1944 году в Швецию».

Весь ужас в том, что, перечитывая эту книгу множество раз — одну из моих любимых в детстве — я никогда не задумывалась над этим предложением. Ровно так же, как Мария, Лариса, Надежда и Тамара никогда не ставили знак равенства между появлением своих семей в Латвии и красным террором.

История Бориса совсем другая. Он просто не смог вернуться в свой дом после войны — туда въехала советская жилконтора — «Устаревшее наименование предприятия коммунальной службы по эксплуатации и ремонту жилья, находящегося в собственности города». 

Дом стоял в центре небольшого латвийского городка, был просторным, светлым, удобным. Всё имущество семьи вывезли или разграбили — Борис точно не знает. Из детства у него остались только две фотографии, где он запечатлён со своей семьёй на фоне дома.

Он никогда не пытался вернуть свою собственность. Сначала не верил, что получится, потом постарел и утратил интерес. Последний раз Борис видел свой дом 20 лет назад. Теперь там снова живут люди.

7 июля 1992 года в России состоялось первое заседание Конституционного суда по так называемому «делу КПСС» (Коммунистическая партия Советского союза), о котором Владимир Буковский позднее напишет свою горькую книгу «Московский процесс». Никто тогда ещё не задумывался о том, во что может вылиться замалчивание и отрицание бесчеловечной истории СССР.

На основании решения Конституционного суда, ЦК КПСС (Центральный комитет КПСС) был ликвидирован, а Российская коммунистическая партия (КПРФ) провела восстановительный съезд и заново конституировалась. 

Впоследствии она превратилась в «сплав не просто социалистических идей, а национал-социалистических взглядов, замешанных на панславянских и просоветских мифах», о чём ещё в 2014 году напишут историки Рой Медведев и Никита Петров.

В сегодняшнем российском обществе, где неотомщённые жертвы и ненаказанные убийцы десятилетиями сосуществуют бок о бок, уже ничто не кажется странным: ни закрытие Международного историко-просветительского правозащитного общества «Мемориал», ни запрет на акцию «Возвращение имен», ни отмена реабилитации репрессированных.

Мария, Лариса, Надежда и Борис не живут в России,  они живут в Латвии, в Риге. Но каждый из них считает себя жертвой тех или иных обстоятельств. Но только Борис родился в Латвии — и только он лишился своей собственности. И все же даже у него, человека с такой судьбой, нет сомнений в правильности тогдашних решений советской власти. 

«Такое было время», — говорил мне Борис и улыбался, гордясь домом своих предков, который так понравился советской власти. «Наш был самый лучший. А какой же было ещё отнимать?»… 

Нас можно найти также: