Татьяна Евдокимова (пишет под псевдонимом из соображений безопасности), журналистка-беженка из Беларуси, живущая в Латвии уже почти 5 лет (иллюстративное фото: pexels. com)
Освобождение не всегда означает возвращение к прежней жизни. Иногда за тюремной дверью человека ждут изгнание, борьба за документы и необходимость заново искать своё место в мире. А иногда — тяжёлый спор о том, что важнее: спасти тех, кто ещё сидит, или не поступиться принципами, ради которых люди однажды оказались за решёткой.
Жизнь, в которой однажды наступает 2020 год
Правозащитный проект Dissidentby выпустил игру «1 из 100 000» — о жизни человека, столкнувшегося с политическими репрессиями в Беларуси. Пользователю предлагают прожить случайную жизнь: родиться в Минске или небольшой деревне, вырасти, учиться, влюбиться, найти работу, голосовать — делать всё то, из чего складывается обычная человеческая биография. Пока однажды не наступает 2020 год.
И вот уже судьба персонажа зависит не только от больших политических событий, но и от поступков, которые ещё вчера казались совершенно обыденными: заступиться ли за одноклассника, пожертвовать ли деньги на передачу заключённому, оставить ли комментарий под новостью.
Последствия могут настигнуть человека спустя годы, причём отсутствие публичного протеста не обязательно спасает от преследования. Причиной неприятностей может стать случайная подписка или донос коллеги.
Название игры отсылает к оценке Dissidentby, согласно которой с 2020 года через политические репрессии в Беларуси прошли более ста тысяч человек.
Я никогда не думала, что Беларусь станет «героем» такой игры. Что страна, которая могла бы быть известна миру прежде всего своей культурой, литературой, историей и людьми, будет ассоциироваться ещё и с жестокостью режима Лукашенко. Что человеческую судьбу здесь можно будет описывать как цепочку случайных решений, после которых однажды теряешь свободу, работу, привычный круг общения, возможность вернуться домой — и, кажется, даже право самостоятельно распоряжаться собственным будущим.
Наверное, особенно горько мне оттого, что за каждым игровым сценарием стоит чья-то настоящая жизнь, которую невозможно начать заново нажатием кнопки.
Человек выходит из тюрьмы, но не может вернуться в тот день, когда его задержали; не может отменить годы, проведённые вдали от семьи, или заставить близких забыть страх, в котором они жили всё это время.
И даже если однажды всё самое страшное заканчивается, это ещё не означает, что человек снова становится тем, кем был прежде.
Я бы не назвала такую игру развлечением в обычном смысле слова. Скорее, это попытка объяснить тем, кто никогда не сталкивался с политическими репрессиями, насколько легко привычная жизнь может превратиться в нечто совершенно неузнаваемое.
Но у меня всё равно есть вопрос к читателям: а вы бы поиграли в такую игру — зная, что за каждым сценарием стоит чья-то настоящая жизнь?
Письмо 73-х: можно ли договориться о свободе?
В конце октября 2026 года стало известно об открытом письме 73 бывших белорусских политзаключённых, адресованном лидерам стран Евросоюза, Великобритании, Швейцарии и Норвегии.
Подписанты призвали европейских политиков активнее добиваться освобождения людей, остающихся за решёткой, и прекращения репрессий, используя дипломатические каналы, переговоры, давление на Минск и возможные стимулы для белорусских властей.
Среди подписантов — известные журналисты, правозащитники и политики. В их числе Марина Золотова, Ирина Славникова, Марфа Рабкова, Наста Лойко, Мария Колесникова и Виктор Бабарико.
Эти люди сами прошли через заключение и знают цену каждому дню свободы не из газетных сводок, а из собственного опыта. Они обращают внимание европейских лидеров на то, что в Беларуси по-прежнему остаются сотни политических заключённых, а репрессивная машина не останавливается: одних выпускают, других задерживают, третьим выносят новые приговоры.
Авторы письма настаивают, что освобождение не должно оставаться единичным событием, зависящим от очередного раунда переговоров.
Нельзя считать проблему решённой только потому, что очередная группа людей вышла из колоний, особенно если после этого одних принудительно вывозят из страны, другие оказываются без устойчивого правового статуса, а третьи продолжают жить в Беларуси под угрозой нового преследования. Вопрос политзаключённых, по мнению подписантов, должен постоянно присутствовать в диалоге с Минском и обсуждении будущих отношений с белорусскими властями.
Я понимаю гуманитарную логику этого обращения. Когда человек годами находится в заключении, когда здоровье разрушается, а близкие не знают, доживёт ли он до освобождения, призыв искать дополнительные способы спасения звучит не как отвлечённая политическая формула, а как попытка остановить беду, пока она ещё не стала необратимой.
Мне трудно представить, сколько сил нужно близким политзаключённого, чтобы день за днём продолжать надеяться, когда каждый новый день приносит не определённость, а очередную порцию тревоги.
Но я понимаю и тех, кто опасается, что переговоры с режимом могут превратить людей в разменную монету. Если власть сначала лишает человека свободы, а затем использует его освобождение как аргумент в торге с Западом, не создаёт ли это опасный стимул для новых арестов? Не получится ли так, что освобождение одних будет преподноситься как уступка, за которую необходимо заплатить политическими решениями, тогда как другие продолжат сидеть в камерах, ожидая следующего раунда переговоров?
Мне кажется, здесь нет простого ответа, который позволил бы сохранить чистую совесть и одновременно гарантировать спасение всех.
Гуманитарная необходимость и политическая стратегия не всегда совпадают: иногда решение, которое возвращает конкретному человеку свободу сегодня, не устраняет причин, по которым завтра могут посадить другого. Но и отказ от переговоров ради сохранения принципиальной позиции сам по себе не открывает тюремных дверей. За любым таким спором стоят люди, у которых нет возможности отложить свою жизнь до тех пор, пока политики найдут идеальную формулу действий.
Эдуард Пальчис: свобода без иллюзий
Дискуссия вокруг письма 73-х быстро вышла за пределы первоначального обращения. Среди тех, кто публично высказался о происходящем, был бывший политзаключённый Эдуард Пальчис.
В своей реакции он отметил, что заранее не знакомился с текстом письма и не подписывал его, но при этом не стал представлять собственную позицию как единственно возможную.
Пальчис обращает внимание на опасность наивной веры в то, что постепенное смягчение санкций само по себе приведёт к освобождению всех узников.
Его тревожит не только судьба тех, кто находится за решёткой сейчас, но и возможность новых задержаний, а также риск того, что ради освобождения одних страну покинут люди, которые могли бы продолжать борьбу за перемены внутри неё. В его размышлениях звучит и чувство вины перед теми, кому повезло меньше и кто до сих пор остаётся в заключении.
Сам Пальчис вышел на свободу в марте 2026 года после дипломатических контактов с участием спецпредставителя президента США Джона Коула и оказался среди освобождённых, принудительно вывезенных из Беларуси.
До ареста он был известен как блогер. В конце 2021 года его приговорили к 13 годам колонии. За время, проведённое Эдуардом за решёткой, мир не остановился: у него родилась дочь, изменилась жизнь близких, а события, которые он мог только наблюдать из заключения или узнавать обрывками, продолжали менять страну.
После освобождения он говорил о благодарности людям, поддерживавшим его семью, и о том, что радость от собственной свободы не может быть полной, пока другие остаются в тюрьмах.
В этом, пожалуй, одна из самых болезненных особенностей возвращения к жизни: мир не ждёт человека в прежнем состоянии. Пока он сидит в камере, у его друзей появляются новые заботы, дети растут, родители стареют, отношения переживают испытания, которые невозможно преодолеть одним объятием при встрече.
А сам бывший заключённый должен не только осмыслить пережитое, но и заново научиться жить среди людей, принимать решения, доверять, строить планы — иногда даже не зная, где он будет жить через несколько месяцев.
Мне кажется важным, что Пальчис не пытается представить освобождение как счастливый финал, после которого все противоречия исчезают сами собой. Вопрос о том, как добиваться свободы для заключённых, неизбежно связан с вопросом о том, какой будет Беларусь после репрессий и что произойдёт с обществом, которое так долго заставляли бояться.
И если мы говорим только о том, как выпустить людей из тюрем, но не думаем о том, как прекратить саму систему преследования, то рискуем снова и снова возвращаться к одному и тому же вопросу — кого удастся спасти на этот раз.
Игорь Карней: помилование, после которого нет документов
История журналиста Игоря Карнея особенно ясно показывает, что освобождение не всегда означает возможность просто выдохнуть и начать жить заново.
В июне 2025 года его освободили в рамках договорённостей с США, затем принудительно вывезли из Беларуси. После этого Карней оказался в Португалии, где вместе с семьёй пытается обустроить новую жизнь — далеко от страны, в которой его лишили свободы, но не настолько далеко, чтобы белорусские власти перестали влиять на его судьбу.
В октябре 2026 года Карней высказался о письме 73-х и дипломатических переговорах. Его собственный опыт заставляет иначе взглянуть на слово «помилование», которое в официальных сообщениях звучит почти как обещание возвращения к нормальной жизни.
В действительности после освобождения Карней столкнулся с серьёзными проблемами легализации: срок действия литовской национальной визы истёк, рассмотрение его заявления о международной защите в Португалии застопорилось, а временный документ, подтверждавший подачу ходатайства, тоже перестал действовать. Получить новый документ или ясный ответ о ходе дела ему не удавалось.
К этому добавилось аннулирование белорусского паспорта, который формально должен был действовать до 2030 года. При этом раньше этот документ принимали в Португалии для оформления трудового договора, банковского счёта и регистрации в налоговых органах.
Я думаю о том, как странно устроена эта новая свобода. Человек больше не находится в камере, но не может спокойно планировать завтрашний день. Ведь его право жить в стране, работать и пользоваться привычными услугами зависит от документов, которые приходится снова и снова подтверждать.
Он уже покинул место заключения, но ещё не обрёл устойчивой почвы под ногами; он физически находится в безопасности, но его будущее остаётся неопределённым.
Вынужденная эмиграция вообще редко похожа на красивую историю о том, как человек пересёк границу и начал новую главу. Чаще это череда маленьких и больших потерь, которые приходится переживать одновременно. Исчезает привычная среда, меняется язык повседневной жизни, приходится объяснять незнакомым людям, почему ты не можешь вернуться домой, и доказывать своё право остаться там, где ты пытаешься обрести безопасность.
А когда к этому добавляются последствия заключения и проблемы с документами, свобода начинает напоминать не открытую дорогу, а узкий коридор, в котором каждый следующий шаг требует нового разрешения.
Это не значит, что освобождение ничего не меняет. Оно возвращает человеку возможность быть рядом с близкими, работать, лечиться и принимать решения, которых его лишали в тюрьме. Но история Карнея напоминает: если после выхода на свободу человек оказывается в вынужденном изгнании и лишается действительных документов, борьба за право распоряжаться собственной жизнью на этом не заканчивается.
Микола Статкевич: право остаться дома
История Николая (Миколы) Статкевича особенно остро ставит вопрос о том, кто вообще должен решать, где человеку жить после освобождения.
В сентябре 2025 года его вывезли вместе с группой других политзаключённых к литовской границе, однако Статкевич отказался покидать Беларусь и пошёл в обратную сторону.
После этого его снова задержали, и долгое время о его судьбе было мало достоверной информации. Позднее стало известно, что в заключении политик перенёс инсульт, а после освобождения ему требовалось восстановление.
Статкевич также выступил с критикой открытого письма 73-х. В его реакции особенно заметно нежелание соглашаться с тем, что ради освобождения людей можно поступиться теми принципами, за которые они боролись, — свободой, достоинством и независимостью.
Для него важен не только сам факт выхода из тюрьмы, но и возможность не позволить режиму решить за человека, где ему теперь жить и каким должно быть его будущее.
Я не хочу сводить этот спор к противостоянию тех, кто якобы готов спасать людей, и тех, кто будто бы предпочитает политические принципы человеческим жизням. За каждой позицией стоят собственный опыт, своя мера боли и своё представление о допустимом компромиссе.
Но слова Статкевича напоминают мне о другом: по-моему, нельзя требовать от человека, прошедшего через заключение, чтобы он непременно согласился с тем, как другие объясняют смысл его жертвы. И нельзя считать, что после освобождения он обязан выбрать тот путь, который окружающим кажется наиболее разумным.
После освобождения Статкевич остался в Беларуси. Восстанавливаясь после инсульта, он продолжал говорить о своём нежелании уезжать, а в 2026 году вместе с женой перебрался из Минска в деревенский дом.
Этот переезд стал частью его попытки устроить жизнь по собственным правилам — подальше от города и обстоятельств, которые напоминают о пережитом.
Для кого-то спасением становится возможность уехать и начать всё заново в другой стране. Для другого отъезд означает потерю слишком многого, а остаться — способ не отдать режиму последнее право распоряжаться собственной судьбой.
Я не уверена, что кто-то со стороны вправе решать, какой из этих выборов правильный: слишком многое зависит от здоровья, возраста, семьи, личного опыта и того, что человек считает своим домом.
Освобождение — не конец истории
Когда я читаю о судьбах бывших политзаключённых, мне трудно воспринимать освобождение как новость с однозначно счастливым финалом.
Конечно, я хочу, чтобы люди выходили из тюрем, могли обнять близких, лечиться, работать, растить детей и больше никогда не возвращаться в камеру. Но я также понимаю, что человек не становится прежним в тот день, когда за ним закрывается тюремная дверь, — и что иногда именно после освобождения ему впервые приходится в полной мере осознать, сколько всего у него отняли.
Кто-то уезжает в чужую страну и вынужден начинать жизнь практически с нуля, не зная, когда сможет окончательно оформить документы и перестать бояться за своё будущее. Кто-то остаётся дома, потому что не готов отказаться от права жить на собственной земле. Кто-то спорит с бывшими товарищами, потому что не может согласиться с предлагаемой стратегией, а кто-то просто пытается восстановить здоровье и снова привыкнуть к миру, в котором люди ходят по улицам, планируют отпуск, ссорятся из-за пустяков и не замечают, насколько хрупкой может быть привычная жизнь.
Мне кажется, общество должно оставить бывшим политзаключённым право быть обычными людьми — не только символами сопротивления, героями памятных дат и участниками очередных политических дискуссий.
Они имеют право уставать, ошибаться, сомневаться, менять мнение, не хотеть публичности и не быть готовыми немедленно рассказывать о пережитом. Человек, который долго был лишён свободы, не обязан после освобождения ещё и соответствовать чужим ожиданиям о том, как именно должен выглядеть настоящий герой.
Но забывать тех, кто всё ещё находится за решёткой, мы тоже не можем. Освобождение одних не должно заслонять судьбы других, а благодарность за каждую спасённую жизнь не отменяет необходимости добиваться прекращения репрессий.
Пока власть может лишить человека свободы, а потом использовать его освобождение как инструмент давления, разговор о политзаключённых не может заканчиваться новостью об очередном помиловании.
Выводы
Я возвращаюсь к игре «1 из 100 000» и думаю о том, что самое страшное в ней даже не возможность плохого финала. Страшно, что в Беларуси такая судьба перестала быть чем-то исключительным, что её нельзя полностью избежать, просто стараясь быть осторожным, не спорить, не выделяться и не говорить лишнего. А после освобождения нет кнопки, которая возвращает жизнь в исходное состояние, — есть только сам человек, его близкие, его память и необходимость шаг за шагом решать, что делать дальше.
Поэтому вопрос «что дальше?» адресован не только бывшим политзаключённым. Он обращён к европейским политикам, правозащитникам, белорусскому обществу и каждому из нас.
Как помочь тем, кто вышел, не забывая тех, кто ещё сидит? Как добиваться освобождения, не превращая человеческую жизнь в разменную монету? Как поддержать тех, кто оказался в изгнании, и тех, кто решил остаться дома, не навязывая им единственно правильный путь?
И, наверное, самый важный вопрос заключается в том, как сделать так, чтобы однажды нам больше не пришлось искать ответы на эти вопросы.
Чтобы Беларусь перестала быть страной, где человек должен выбирать между свободой и домом, между безопасностью и убеждениями, между возможностью увидеть близких и правом остаться самим собой. Чтобы освобождение наконец означало именно то, чем оно должно быть, — не начало новой борьбы за документы, безопасность и право на собственную жизнь, а возвращение человеку его будущего.
