Ольга Журавлёва, бывшая даугавпилчанка, лингвист и культуролог, исследователь советской (и не только) городской повседневности. Фото из личного архива
Каждый день, с самого утра и до позднего вечера, с телевизионных и Ютюб-каналов звучат всё новые и новые предложения к чему-либо примкнуть, унаследовать, продолжить или отказаться (как правило от событий прошлого).
Две недели назад на информационном портале DELFI появилась новость о литовском туристическом проекте, проходящим под слоганом «Вильнюс – это не “бывший СССР”».
Идея проекта, как я понимаю, заключается не в том, чтобы опровергнуть историю, а в том, чтобы показать Литву новую и дать возможность туристам оценить её успехи за 30 лет вне зависимости от её негативного советского опыта. (Тут скажу, что мне-то всегда казалось, что Литве, с её богатейшим прошлым, никакой СССР не страшен). Эта инновация также синонимична пожеланиям и высказываниям граждан нашей страны.
Алвис Херманис в одном из предыдущих своих интервью Meduza и в Facebook, комментируя ситуацию с «отменой» Э. Смильгиса, как творческой визуализации для своего театра, неоднократно повторял приблизительно следующее, что 30 лет независимости вполне достаточно для того, чтобы сконструировать новые ориентиры, и опора на «советское наследие», в каком бы то ни было виде, в Латвии неприемлема.
Посыл, исходя из сегодняшней международной ситуации и истории Латвии, вполне понятный. Для нескольких поколений людей, рождённых в советский период — А. Херманис родился в 1965 году, общий культурный фон основывался на сложном комплексе травмирующих для многих идеологических установок, а человек намного лучше запоминает и считает для себя наиболее важными те события, которые пришлись на пору его детства и юности (Шуман Г., Скотт Ж. «Коллективная память поколений», 1992).
Так что между решением латвийского режиссёра не использовать изображение Э. Смильгиса на здании своего театра и, например, требованиями к сносу статуй конфедератов в Капитолии в 2020 году, разница небольшая. Оба продиктованы травматической невозможностью идентифицировать себя и своего творчества с каким-то конкретным явлением.
Если механизмы «отмены» в общем и целом для меня понятны, то о так называемом «синдроме причастности» я этого сказать не могу. Термин был заимствован мной у Д. Плынова, автора одноименной книги по психологии («Синдром Причастности: Диагноз которого нет, а симптомы уже наблюдаются», Плынов Д., 2023), где он трактует это состояние, как желании присвоить себе, «унаследовать» культуру, событие, социальную группу или персоналии, без реальных предпосылок для этого.
Недавно я столкнулась с этим явлением напрямую, когда на YouTube каналах с различными оценочными характеристиками обсуждалось пропагандистское обращение одного из Z-блогеров, где он буквально называет себя потомком тех, кто брал Париж (!).
С одной стороны, не поспоришь – в 1814 году император Александр I действительно вступил во французскую столицу. С другой стороны, культурную причастность этого человека к событиями тех лет (и к любых другим, с поколенческим разрывом в 210 лет, которые он даже не изучил – в речи пропагандиста были допущены ошибки) весьма сомнительна, если не сказать больше.
В конце концов мы, конечно, вольны выбирать те культурные ориентиры, которые нам ближе. Правда, достаточно часто эти события, в силу своей растиражированности, кажутся обманчиво близкими, но на самом деле таковыми не являются.
Современные «наследники великого языка и культуры» — для меня, например, все языки и культуры велики, языком Пушкина в полном объёме уже не владеют, и такие слова как — десницы, перст, сургуч, алкать, буде, черница, сегодняшних молодых русскоговорящих людей приводят в замешательство.
Как современные греки не похожи на участников вооруженного восстания в Греции в 1812 года, так и сегодняшние мы меньше всего напоминаем декабристов или даже участников второй мировой войны.
В течение одного моего поколения нам — не знаю как вам, но мне точно, предлагалось стать то «внуками Ильича», то «детьми октября», то «последователями» Павлика Морозова, то наследниками великих побед: Невского, Суворова, Жукова.
Я попыталась собрать только самую малую часть этого наследия, и опираясь на преподавательский опыт педагогов и историков (Л. Кацва, А. Кузнецов, Т. Эйдельман, С. Бунтман и д. р.) и доступные онлайн академические исследования, посмотреть, насколько мы сегодняшние этому наследию соответствуем.
Несколько лет назад на одном из российских сайтов, посвященном вопросам преподавания в вузах (сейчас уже недоступных), была опубликована статья педагогического отделения НИУ ВШЭ, в которой можно было прочитать об опыте проведения тестирования школьников на знание лексики из классических русских произведений. Не будем забывать, что это школьник российский, а не латвийский, с нашим всё будет обстоять гораздо хуже.
Преподаватели собрали и озвучили довольно грустные и смешные примеры того, как мало, в сущности, связывает современного молодого человека с прошлым. Я привожу здесь только самые забавные ответы школьников:
«буржуй» – богатый дворянин; «октябрята» – ребята, вступившие в партию; «эскадрон» – ипподром; «керенки» – крестьянки; «лорнет» – музыкальный инструмент; «острог» – населённый пункт, огороженный частоколом.
Историю телеграфа дети перепутали с историей Telegram. Для многих из них события происходят одновременно и всё перепутано (С. Бунтман, Т. Эйдельман). Под словосочетанием «Анна на шее» молодые люди понимают «жениться на Анне», а Дмитрий Ларин (бригадир) из «Евгения Онегина» стал главой строительной компании. Ещё хуже старшеклассники и студенты разбираются в советизмах (это уже из собственного опыта): «женотдел», «продразвёрстка», «культмассовый сектор», «нэпман», «всеобуч» выглядят совершеннейшей абракадаброй в духе «капут драконис».
Многие книги Вальтера Скотта, Фенимора Купера, Альфонса Доде, Жюля Верна, Рафаэлло Джованьоли читать сейчас совершенно невозможно даже взрослому (Л. Кацва). «Евгения Онегина» не читают тоже, смотрят экранизацию с Ральфом Файнсом, «Анна Каренина» ассоциируется с Кирой Найтли (Л. Борусяк, «Школьная литература: почему её не любят школьники», 2017).
В СССР мы также наследовали героев кинематографических, но отнюдь не реальных. «Чапаевское наследие», например, ассоциировалось в первую очередь с фильмом «Чапаев» 1934 года, а затем уже с романом Д. Фурманова «Чапаев» 1923 года. В 60-х – с анекдотами, и после 1996 года — с произведением В. Пелевина «Чапаев и пустота». Сценарий для первой экранизации фильма «Чапаев» неоднократно менялся, книга, напечатанная в 1938 году, была изъята и вышла позднее в отцензурированном варианте.
B ходе политических репрессий реально действующие персонажи были расстреляны и их фамилии заменены на другие. Но для тогдашнего советского зрителя герой революции ассоциировался прежде всего с актёром Борисом Бабочкиным.
То же самое произошло и с личностью Александра Невского. Экспроприировав его имя и наделив его внешностью актера Николая Черкасова, советский кинематограф создал одноименный миф, легендарную киноленту Сергея Эйзенштейна «Александр Невский». Этой теме посвящена прекрасная лекция А.Кузнецова и Л.Кацвы на канале «Дилетант»: «Александр Невский: древнерусский князь или артист Черкасов», посмотреть можно здесь.
Не так давно в российском кинематографе происходили большие дебаты по поводу фильма «Союз спасения» 2019 года выпуска – ещё одна из неудачная попыток «повторить» исторический контекст, вызвавшая много споров в профессиональной среде, в основе которых — негативное упрощение сюжета и одобрение политики государственного террора.
Большинству зрителей, тем не менее, фильм понравился. Конечно, после просмотра исторических кинофильмов, необязательного этого, практически любого, достаточно легко представить себя героем не только 1825 года, но и 1300-го.
Если герой фильма выглядит как ты, поступает как ты и так же разговаривает, расстояние между тобой и историческим событием сокращается. Мы, сегодняшние, реконструировать Полтавское сражение или битву при Ватерлоо вряд ли способны, скорее — войну в Афганистане, Судане, Ираке или другое недавнее событие.
На днях я стала свидетельницей как раз такой реконструкции.
В рижском троллейбусе на одной из остановок в салон зашла группа русскоговорящих подростков. Коротко стриженные молодые люди в кожаных кепках и куртках пожимали друг другу руки и улыбались, когда самый высокий из них обращаясь к приятелям сказал «Привет, чушпаны».
Не могу сказать, что я сразу почувствовала себя в 90-х, хотя я как раз воочию наблюдала дворовые «разборки» в позднем СССР, но их «наследники» изо всех сил постарались соответствовать эпохе и сериалу «Слово пацана. Кровь на асфальте» 2023 года.
Конечно, было бы лучше, если бы они учились стрелять из лука и разбивать бивак (лагерь), а не брить затылки и размахивать кулаками. Но, как я уже писала выше, мы вправе выбирать, что нам наследовать.
Эти дети свой выбор сделали не в последнюю очередь благодаря кинематографу, но, в первую очередь, из-за социальной разобщенности и маргинализации части населения страны.
Очень хочется думать, что все эти явления временны, мальчишки изменятся, а Z-пропагандисты исчезнут вместе со своими символами, но я уверена, что на смену одним «чушпанам» придут другие, и единственное, что мы можем сейчас сделать – это попытаться грамотно инвентаризировать хотя бы своё (персональное) прошлое, чтобы было с чем идти дальше и на что надеяться.
Правда, одной надежды обычно бывает мало. Поработать над её исполнением придётся всерьёз и не одному поколению «наследников».
